Серый голубь: стыд, ярость и полёт

Начну с песни. Не с нарциссизма и не с теории.

Несколько недель у меня в голове крутится новая версия песни Петра Мамонова «Серый голубь». Песня методично унижает городскую птицу: делает её грязной, больной, никому не нужной. Голубь ест на помойках, пьёт из луж, подбирает хлебные крошки. Его давят машины.

А потом рядом оказываются две фразы, которые плохо помещаются друг с другом:

Я гадость. Я дрянь. Зато я умею летать!

Между ними, кажется, и разворачивается вся история.

В какой-то момент становится непонятно, кого именно так ненавидит голос песни. Голубя? Себя? Какую-то свою часть, которую невозможно принять?

Голубь, которому хочется сломать шею

Я думаю, что голубь - это та часть психики, которая кажется жалкой, грязной, ненужной и навязчивой. От неё тошнит.

Невыносимо не только то, что голубь грязный. Хуже, что он хочет есть. Что просит. Что не гордый. Что зависит от крошек и помоек. А ещё он слаб. Его можно пнуть. Может задавить машина.

Это и есть самое тошное: отвращение к собственной нуждаемости, слабости и уязвимости.

И здесь мне хочется связать образ голубя с нарциссизмом. Не с диагнозом, а с переживанием.

Нарциссическая боль часто не про любовь к себе. Она про ужас оказаться ничем. Той частью, от которой хочется блевать и которую хочется выбросить на помойку. Не «я хочу быть великим», а «во мне есть ничто, которое надо раздавить, пока его никто не увидел».

Тогда презрение к себе или к другому становится способом не провалиться в стыд. Не чувствовать, что я завишу. Что у другого есть что-то хорошее. Что мне это нужно. И что у меня этого нет.

Самое страшное в этой птице даже не то, что она дрянь. А то, что я хорошо чувствую её внутри. Её хочется выгнать, пристыдить, уничтожить, назвать мусором.

Но она всё равно стучит в окно. Садится на подоконник. Царапает стекло и что-то там клюёт.

Задача не в том, чтобы немедленно полюбить эту гадкую птицу. Для начала хотя бы перестать стремиться сломать ей шею. Потому что иногда именно та часть, которую мы презираем больше всего, помнит что-то очень важное.

Когда стыд превращается в ярость

Если долго держать внутри существо, которому нельзя хотеть, просить и быть жалким, оно начинает говорить языком презрения и ярости.

И речь здесь не просто про злость. Злость может сказать: «Мне больно. Остановись». Нарциссическая ярость говорит иначе: «Я тебя уничтожу и сделаю так, чтобы тебе тоже негде было жить внутри себя».

Отвергнутая часть не просто страдает. Она становится опасной и токсичной.

Человек бьёт точно в больное место другого. В самое узкое и незащищённое. Атакует не отдельный поступок, а саму субъектность другого. И делает это не потому, что спокойно решил быть хладнокровным уродом. В этот момент другой переживается как тот, кто сейчас бросит, унизит, забудет, сделает никем. Возникает отчаянное желание причинить боль первым.

Нарциссическая ярость часто не избыток силы, а паника слабости. Страх ничтожности, переодетый в нападение.

Внешне звучит: «Я тебя уничтожу». А внутри почти неслышно: «Не смей делать меня никем. Не бросай».

Серый голубь превращается в ядерную бомбу, когда ему кажется, что его снова выгоняют с подоконника. Он уже не просит крошек, а едко срёт на всё вокруг, чтобы после него тоже ничего не осталось целым.

Понимание этой паники не оправдывает разрушение. Боль не снимает ответственности за то, что человек делает с другим. Но если услышать голубя раньше, пока он ещё просто стучит в окно, у него появляется шанс не садиться за штурвал.

Зрелость здесь не в том, чтобы убить голубя. Но и точно не в том, чтобы дать ему порулить.

Полёт принадлежит живому

Спасительная часть песни не спорит с тем, что голубь серый, грязный и неприятный. Не превращает его в орла и не объявляет прекрасным. Она создаёт второй слой: меня невозможно свести к тому, что я в себе ненавижу.

Да, во мне есть низкое, грязное, жалкое и ненужное. И во мне всё равно остаётся живая часть.

Самое трудное здесь - выдержать, что летать умеет не очищенная, исправленная и благородная версия меня. Не орёл. Не ястреб. А именно эта серая, стыдная, голодная, почти невыносимая тварь.

Полёт принадлежит не идеалу, а живому.

Для меня это одна из точек интеграции в нарциссическом переживании. Не отрицать эту часть себя. Не уничтожать. Не проецировать на других. Не обелять и не романтизировать. А найти волю сказать:

Да, во мне есть мерзкое, жадное, завистливое, агрессивное и унижающее. Но это не весь я. Мне не нужно превращать другого в тварь, чтобы самому не чувствовать себя ею.

Исследование нарциссизма на этом не заканчивается. Я точно знаю, что у этого переживания есть корни. Если чувствуете голубя внутри и хотите его раздавить, не торопитесь. Не ломайте ему шею. Но и не отдавайте штурвал.

Может быть, тогда получится заметить, что у этой твари всегда были крылья.

А где ваш серый голубь сейчас? Стучит в окно, уже командует разрушением или понемногу учится летать?

P.S. Светлой памяти Петра Николаевича Мамонова.